Доминику Дзевановскому в Берлин

Милый Домусь!
Если бы у меня был друг (друг с большим кривым носом, потому что о других тут нет речи), который несколько лет тому назад бил баклуши со мной в Шафарне и всегда меня преданно любил, и моего отца и тетку любил, и испытывал к ним признательность, и если бы он, покинув родину, не писал мне ни слова, я бы думал о нем очень плохо, и, хотя бы он потом плакал и просил прощения, я не простил бы его, – а у меня, Фрыца, еще хватает наглости защищать свою negliganсе (франц. небрежность), и я после долгого молчания откликаюсь, как выпь, которая высовывает голову из воды тогда, когда ее об этом никто не просит.

Однако я не стану выдумывать объяснений, а предпочитаю признать свою вину, которая издалека, быть может, кажется большей, чем вблизи, потому что меня со всех сторон рвут на части. Я вошел в высшее общество, вращаюсь среди послов, князей, министров; и даже не знаю, каким чудом это случилось, потому что сам я туда не лез. Но сейчас для меня это самое нужное, ибо там якобы средоточение хорошего вкуса; у тебя сразу же оказывается больший талант, если тебя слышали в английском или австрийском посольстве; ты сразу же играешь лучше, если Тебе протежировала княгиня Водемон. Я не могу написать «протежирует», потому что б а б а умерла неделю назад; это была дама вроде покойной Зелонковой или каштелянши Поланецкой, у которой бывал двор, она делала очень много добра и спрятала многих аристократов во время первой революции. После Июльских дней [она] первой из дам явилась при дворе и была последней из древнего рода Монморанси (обладательница множества белых и черных сучек, канареек, попугаев и владелица самой забавной в здешнем большом свете обезьяны, которая у нее на вечерах кусала других графинь).

Среди артистов я пользуюсь и дружбой, и уважением; я не стал бы писать этого раньше, чем спустя, по крайней мере, год после моего приезда сюда. Доказательством уважения является то, что люди с большим именем посвящают мне свои сочинения прежде, чем я им: так Пиксис свои последние Вариации с военным оркестром посвятил мне; во-вторых, пишут вариации на мои темы, – так, Калькбреннер сварьировал мою мазурку. Ученики Консерватории, ученики Мошелеса, Герца, Калькбреннера, словом, законченные артисты берут у меня уроки, ставят мое имя рядом с именем Филда – словом, если бы я был еще глупее, то думал бы, что достиг вершины своей карьеры; а между тем я вижу, как много мне еще не достает, и вижу это особенно ясно, потому что общаюсь с первоклассными артистами и знаю, чего недостает каждому из них.

Однако мне стыдно, что я тебе написал столько чепухи; расхвастался, как ребенок или тот, на ком шапка горит и он сам заранее начинает оправдываться; я бы это все зачеркнул, но у меня нет времени писать другое письмо; а, впрочем, ты, верно, не забыл еще моего характера и поэтому вспомнишь того, кто и сейчас совершенно такой же, каким был вчера, с той лишь разницей, что с одной бакенбардой, а другая так и не хочет расти.

Мне надо дать сегодня пять уроков; ты, наверное, подумаешь, что я составлю себе состояние. Кабриолет и белые перчатки, которых здесь требует хороший тон, стоят дороже. Люблю карлистов, не терплю филиппистов, сам революционер, поэтому деньги не ставлю ни во что, а ценю лишь дружбу, о которой прошу тебя и молю.

Ф. Ф. Шопен

🗓середина января 1833 г.
📍Париж

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *